Letter 513 - Revision history

Brett at 18:15, 10 May 2025

2025-05-10T18:15:16Z

← Older revision		Revision as of 20:15, 10 May 2025
Line 7:		Line 7:
	\|Publication={{bib\|1900/35\|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 1}} (1900), p. 506–507 (abridged)<br/>{{bib\|1940/210\|П. И. Чайковский. Письма к родным ; том 1}} (1940), p. 263–265 <br/>{{bib\|1955/37\|П. И. Чайковский. Письма к близким}} (1955), p. 114–115 (abridged)<br/>{{bib\|1961/38\|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VI}} (1961), p. 85–86 <br/>{{bib\|1981/81\| Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography}} (1981), p. 112–113 (English translation; abridged)		\|Publication={{bib\|1900/35\|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 1}} (1900), p. 506–507 (abridged)<br/>{{bib\|1940/210\|П. И. Чайковский. Письма к родным ; том 1}} (1940), p. 263–265 <br/>{{bib\|1955/37\|П. И. Чайковский. Письма к близким}} (1955), p. 114–115 (abridged)<br/>{{bib\|1961/38\|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VI}} (1961), p. 85–86 <br/>{{bib\|1981/81\| Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography}} (1981), p. 112–113 (English translation; abridged)
	}}		}}
	==Text==		==Text and Translation==
	{{Lettertext		{{Lettertext
	\|Language=Russian		\|Language=Russian
	\|Translator=		\|Translator=Brett Langston
	\|Original text={{right\|''Москва''<br/>8 ноября 1876 г[ода]}}		\|Original text={{right\|''Москва''<br/>8 ноября 1876 г[ода]}}
	Ты наверно, голубушка моя, была не совсем здорова, когда писала мне своё письмо, в котором звучит ужасно грустная нотка. Читая это письмо, я узнал в нем особу, связанную со мной самой тесной кровной связью. ''Хандра'', припадок которой причинил грустный и меланхолический тон твоему письму, мне очень знакома. И у меня бывают часы, дни, недели и месяцы, когда все представляется в черном цвете, когда кажется, что все тебя покинули, бросили и никто тебя не любит. Но свою хандру я объясняю, кроме слабости и чувствительности нерв, своею холостой обстановкой, совершенным отсутствием элемента ''самоотвержения'' в жизни. В самом деле, я живу, исполняя по мере сил своё призвание, но без всякой ''пользы'' для отдельных личностей. Если я сегодня сотрусь с лица земли, то от этого, может быть, немножко потеряет русская ~~музы ка~~, — но уж наверно никто не сделается несчастным. Словом, я живу эгоистическою жизнью холостяка. Я работаю для себя, забочусь о себе, стремлюсь только к собственному благополучию. Это, конечно, очень покойно, — но зато это сухо, мертво и узко. Но каким образом ты, для стольких существ ''совершенно необходимая'', для стольких других полезная, а для третьих столь утешительная и дорогая, можешь поддаваться хандре, — этого я не понимаю. Как ты можешь сомневаться, что все, с которыми ты приходишь в соприкосновение, тебя любят! И разве можно тебя не любить? Я даже уверен, что такие пустые дурища, как, напр[имер], M[ada]me Булатова или Друцкая, хоть и сплетничают, а в глубине души тебя обожают. Нет, уж на этот счёт, пожалуйста, успокойся. Наверное нет человека в мире, которого бы больше любили, чем тебя. Да и есть за что! Это не только общая симпатичность твоя, но и вся твоя жизнь, которая ни на секунду никогда не была ничем иным, как ''благом'' для всех, которые хотя бы только издали соприкасались с тобой. Что касается меня лично, то смешно бы было уверять тебя, что я тебя люблю. Если я кого люблю, то это, конечно, тебя, твоё семейство, братьев и нашего старичка. И люблю я всех вас именно за то, что вы не только самые близкие мне люди, но и самые ''лучшие'' люди на свете.		Ты наверно, голубушка моя, была не совсем здорова, когда писала мне своё письмо, в котором звучит ужасно грустная нотка. Читая это письмо, я узнал в нем особу, связанную со мной самой тесной кровной связью. ''Хандра'', припадок которой причинил грустный и меланхолический тон твоему письму, мне очень знакома. И у меня бывают часы, дни, недели и месяцы, когда все представляется в черном цвете, когда кажется, что все тебя покинули, бросили и никто тебя не любит. Но свою хандру я объясняю, кроме слабости и чувствительности нерв, своею холостой обстановкой, совершенным отсутствием элемента ''самоотвержения'' в жизни. В самом деле, я живу, исполняя по мере сил своё призвание, но без всякой ''пользы'' для отдельных личностей. Если я сегодня сотрусь с лица земли, то от этого, может быть, немножко потеряет русская музыка, — но уж наверно никто не сделается несчастным. Словом, я живу эгоистическою жизнью холостяка. Я работаю для себя, забочусь о себе, стремлюсь только к собственному благополучию. Это, конечно, очень покойно, — но зато это сухо, мертво и узко. Но каким образом ты, для стольких существ ''совершенно необходимая'', для стольких других полезная, а для третьих столь утешительная и дорогая, можешь поддаваться хандре, — этого я не понимаю. Как ты можешь сомневаться, что все, с которыми ты приходишь в соприкосновение, тебя любят! И разве можно тебя не любить? Я даже уверен, что такие пустые дурища, как, напр[имер], M[ada]me Булатова или Друцкая, хоть и сплетничают, а в глубине души тебя обожают. Нет, уж на этот счёт, пожалуйста, успокойся. Наверное нет человека в мире, которого бы больше любили, чем тебя. Да и есть за что! Это не только общая симпатичность твоя, но и вся твоя жизнь, которая ни на секунду никогда не была ничем иным, как ''благом'' для всех, которые хотя бы только издали соприкасались с тобой. Что касается меня лично, то смешно бы было уверять тебя, что я тебя люблю. Если я кого люблю, то это, конечно, тебя, твоё семейство, братьев и нашего старичка. И люблю я всех вас именно за то, что вы не только самые близкие мне люди, но и самые ''лучшие'' люди на свете.

	Я просто думаю, что у тебя расстроены нервы, что ты устала от вечной хлопотни не только о своих, но и о чужих. Ещё мне кажется, что у тебя есть одно ''больное место'', это твоя старшая дочка. Это место и у меня немножко болит. Я очень понимаю, что об Тане часто приходится задумываться. Она прелестная девушка, но я знаю, почему ты за неё страдаешь. Ты боишься, что замкнутая сфера семейной жизни недостаточна для её ''широкой'' натуры; ты боишься, что она ''уже'' тяготится своей судьбой! Не так ли я угадал? Дай Бог, чтоб не так. Но об этом пришлось бы говорить ужасно много и я это отлагаю до личного свиданья.		Я просто думаю, что у тебя расстроены нервы, что ты устала от вечной хлопотни не только о своих, но и о чужих. Ещё мне кажется, что у тебя есть одно ''больное место'', это твоя старшая дочка. Это место и у меня немножко болит. Я очень понимаю, что об Тане часто приходится задумываться. Она прелестная девушка, но я знаю, почему ты за неё страдаешь. Ты боишься, что замкнутая сфера семейной жизни недостаточна для её ''широкой'' натуры; ты боишься, что она ''уже'' тяготится своей судьбой! Не так ли я угадал? Дай Бог, чтоб не так. Но об этом пришлось бы говорить ужасно много и я это отлагаю до личного свиданья.
Line 22:		Line 22:
	Лидия Генке с семейством здесь, но я ещё её не видел.		Лидия Генке с семейством здесь, но я ещё её не видел.

	\|Translated text=		\|Translated text={{right\|''[[Moscow]]''<br/>8 November 1876}}
			I am sure, my golubchik, that you were not altogether well when you wrote me your letter, which sounds an awfully sad note. Reading this letter I recognised in it a person connected to me by the closest of blood ties. This ''spleen'', an attack of which caused the sad and melancholy tone of your letter, is very familiar to me. Indeed, I have hours, days, weeks and months where everything is tinged with blackness, where it seems like everyone has forsaken you, abandoned you, and that no one loves you. But in addition to a weakness and sensitivity of my nerves, I attribute my spleen to my idle circumstances, the complete absence of an element of ''selflessness'' in my life. As a matter of fact, I am living, fulfilling my calling with all my strength, but without any sort of ''benefit'' for individual persons. Were I to disappear from the face of the earth today, then this, perhaps, may be something of a loss for Russian music, but I daresay that it wouldn't make anyone unhappy. In short, I am living the selfish life of a bachelor. I work for myself, I take care of myself, I strive only for my own well-being. This, of course, is very tranquil — but then it is also arid, deadly and confining. But how you, who are ''absolutely essential'' for so many beings, beneficial for so many others, and so comforting and dear to more, can give in to melancholy — I do not understand this. How can you doubt that everyone with whom you come into contact loves you? And really, how could anyone not love you? I am even certain that such empty fools as, for example, Madame Bulatova or Drutskaya, although they may gossip, in the depths of their souls they adore you. No, on this account, please, rest assured. I daresay there is probably not a person in the world who is loved more than you. And there is a reason for this! It is not merely your general sympathy, but also your whole life, which has never for a second been anything other than ''good'' for anyone who has ever had anything to do with you, even from afar. As for me personally, it would be ridiculous to assure you that I love you. If I love anyone, of course it is you, your family, our brothers and our old man. And I love all of you precisely because you are not only the closest people to me, but the very ''best'' people in the world.

			I simply think that your nerves are upset, that you are worn out from constant fussing, not only about your own lot, but about strangers. It also seems to me that you have one ''sore spot'', and that is your eldest daughter. This spot is rather painful for me too. I well understand that you often have to think about [Tanya]]. She is a lovely girl, but I know why you suffer for her. You are afraid that the closed sphere of family life is not enough for her ''broad'' nature; you are afraid that she is ''already'' burdened by her fate! Have I guessed correctly? God grant that it is not so. But I would have to talk an awful lot about this with you, and I am putting it off until we meet in person.

			There has been a minor mishap with the piano. From now on, until the end of the ''mobilisation of troops'', no cargo at all will be taken on the Kursk road. Thus, you will have to wait a little while, and in the meantime take the piano from [[Verbovka]]. At the first opportunity the piano, which is already completely ready for the journey to be undertaken, will be sent.

			Any day now I am expecting an invitation to [[Piter]], where my opera is being staged, and will be given at the end of November. Last Saturday they played my "''[[Slavonic March\|Serbo-Russian March]]'' here for the 1st time, which produced a storm of patriotic delight. I shall ''surely'' be with you for Christmas. The hope of seeing you and yours supports and comforts me. I hug you tighter and tighter.
			{{right\|Yours, P. Tchaikovsky}}
			[[Lidiya Genke]] and her family are here, but I have not seen her yet.
	}}		}}
	{{DEFAULTSORT:Letter 0513}}		{{DEFAULTSORT:Letter 0513}}

Brett: 1 revision imported

2022-07-12T12:47:38Z

1 revision imported

← Older revision	Revision as of 14:47, 12 July 2022
(No difference)

Brett at 19:36, 2 December 2019

2019-12-02T19:36:25Z

New page

{{letterhead
|Date=8/20 November 1876
|To=[[Aleksandra Davydova]]
|Place=[[Moscow]]
|Language=Russian
|Autograph=[[Saint Petersburg]] (Russia): {{RUS-SPsc}} (ф. 834, ед. хр. 17, л. 9–10)
|Publication={{bib|1900/35|Жизнь Петра Ильича Чайковского ; том 1}} (1900), p. 506–507 (abridged) {{bib|1940/210|П. И. Чайковский. Письма к родным ; том 1}} (1940), p. 263–265 {{bib|1955/37|П. И. Чайковский. Письма к близким}} (1955), p. 114–115 (abridged) {{bib|1961/38|П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений ; том VI}} (1961), p. 85–86 {{bib|1981/81| Piotr Ilyich Tchaikovsky. Letters to his family. An autobiography}} (1981), p. 112–113 (English translation; abridged)
}}
==Text==
{{Lettertext
|Language=Russian
|Translator=
|Original text={{right|''Москва'' 8 ноября 1876 г[ода]}}
Ты наверно, голубушка моя, была не совсем здорова, когда писала мне своё письмо, в котором звучит ужасно грустная нотка. Читая это письмо, я узнал в нем особу, связанную со мной самой тесной кровной связью. ''Хандра'', припадок которой причинил грустный и меланхолический тон твоему письму, мне очень знакома. И у меня бывают часы, дни, недели и месяцы, когда все представляется в черном цвете, когда кажется, что все тебя покинули, бросили и никто тебя не любит. Но свою хандру я объясняю, кроме слабости и чувствительности нерв, своею холостой обстановкой, совершенным отсутствием элемента ''самоотвержения'' в жизни. В самом деле, я живу, исполняя по мере сил своё призвание, но без всякой ''пользы'' для отдельных личностей. Если я сегодня сотрусь с лица земли, то от этого, может быть, немножко потеряет русская музы ка, — но уж наверно никто не сделается несчастным. Словом, я живу эгоистическою жизнью холостяка. Я работаю для себя, забочусь о себе, стремлюсь только к собственному благополучию. Это, конечно, очень покойно, — но зато это сухо, мертво и узко. Но каким образом ты, для стольких существ ''совершенно необходимая'', для стольких других полезная, а для третьих столь утешительная и дорогая, можешь поддаваться хандре, — этого я не понимаю. Как ты можешь сомневаться, что все, с которыми ты приходишь в соприкосновение, тебя любят! И разве можно тебя не любить? Я даже уверен, что такие пустые дурища, как, напр[имер], M[ada]me Булатова или Друцкая, хоть и сплетничают, а в глубине души тебя обожают. Нет, уж на этот счёт, пожалуйста, успокойся. Наверное нет человека в мире, которого бы больше любили, чем тебя. Да и есть за что! Это не только общая симпатичность твоя, но и вся твоя жизнь, которая ни на секунду никогда не была ничем иным, как ''благом'' для всех, которые хотя бы только издали соприкасались с тобой. Что касается меня лично, то смешно бы было уверять тебя, что я тебя люблю. Если я кого люблю, то это, конечно, тебя, твоё семейство, братьев и нашего старичка. И люблю я всех вас именно за то, что вы не только самые близкие мне люди, но и самые ''лучшие'' люди на свете.

Я просто думаю, что у тебя расстроены нервы, что ты устала от вечной хлопотни не только о своих, но и о чужих. Ещё мне кажется, что у тебя есть одно ''больное место'', это твоя старшая дочка. Это место и у меня немножко болит. Я очень понимаю, что об Тане часто приходится задумываться. Она прелестная девушка, но я знаю, почему ты за неё страдаешь. Ты боишься, что замкнутая сфера семейной жизни недостаточна для её ''широкой'' натуры; ты боишься, что она ''уже'' тяготится своей судьбой! Не так ли я угадал? Дай Бог, чтоб не так. Но об этом пришлось бы говорить ужасно много и я это отлагаю до личного свиданья.

С роялем вышло маленькое несчастье. Теперь до окончания ''мобилизации войск'' никаких грузов на Курскую дорогу не принимают. Итак, тебе придётся несколько времени подождать, а пока перевези рояль из Вербовки. При первой возможности рояль, который уже совершенно готов к предпринятою путешествия, будет отправлен.

Я жду теперь со дня на день приглашения в Питер, где моя опера ставится и будет дана в конце ноября. В прошлую субботу здесь играли в 1-ый раз мой «''Сербо-Русский'' марш», который произвёл целую бурю патриотического восторга. На рождестве я буду у тебя ''наверно''. Надежда повидаться с тобой и твоими меня поддерживает и утешает. Крепко, крепко тебя обнимаю.
{{right|Твой, П. Чайковский}}
Лидия Генке с семейством здесь, но я ещё её не видел.

|Translated text=
}}
{{DEFAULTSORT:Letter 0513}}