Letter 780

Date	7/19 March 1878
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Clarens
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 3136)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 128–131 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 1 (1934), p. 243–246 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том VII (1962), p. 159–162 To my best friend. Correspondence between Tchaikovsky and Nadezhda von Meck (1876-1878) (1993), p. 205–208 (English translation; abridged)

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Clarens 19/7 марта Мы продолжаем жить среди настоящей зимы. Сегодня опять целый день идёт снег. Тем не менее я нисколько не скучаю и благодаря работе и приятному обществу своему не замечаю, как время идёт. Соната и концерт очень занимают меня. В первый раз в жизни мне пришлось начать новую вещь, не кончивши предыдущей. До сих пор я всегда держался неуклонно правила никогда не приступать к новому труду, пока старый не кончен. На этот раз случилось так, что я не мог побороть в себе охоты набросать эскизы для концерта, а потом увлёкся и оставил в стороне сонату, к которой понемножку возвращаюсь однако же. Я с величайшим наслаждением прочитал уже обе книжки «Русской старины». Судя по тому, что я получил их разрезанными, думаю, что Вы их читали. Не правда ли, друг мой, что письма Серова полны интереса, а для меня тем более, так как эпоха, к которой относятся эти письма, мне очень памятна. Как раз в то время, когда ставилась «Юдифь», я познакомился с Серовым и присутствовал на многих репетициях этой оперы. Она приводила меня тогда в восторг, и Серов казался мне человеком гениальным. Впоследствии я очень разочаровался в нем и не только как в человеке, но и как в композиторе. Как человек он никогда не был мне симпатичным. Его мелочное самолюбие, его самообожание, проявлявшееся в формах, в высшей степени наивных, казались мне очень отталкивающими и непостижимыми в человеке, столь даровитом и столь умном. А умён он был замечательно, несмотря на всю мелочность самолюбия. Это, во всяком случае, была личность очень интересная. До 43 лет он не написал ничего; пытался сочинять, увлекался собой, потом падал духом и чего-то выжидал. Наконец, после 25-летнего колебания он принялся за «Юдифь» и удивил всех. От него ожидали скучной, бездарной, с претензией на широкий стиль оперы: думали, что человек, до такого позднего возраста ни разу не заявивший себя композитором, — не может обладать талантом, — и ошиблись. 43-х летний новичок предстал перед публикой и перед музыкальным петербургским миром с оперой, во всех отношениях прекрасной и нигде не дававшей чувствовать, что она первое сочинение своего автора. Не знаю, друг мой, знакома ли Вам «Юдифь»? В этой опере бездна достоинств. Она необыкновенно тепло написана и местами достигает большой высоты и силы. Она имела порядочный успех в публике и огромный в музыкальных кружках, особенно между молодёжью. Серов, целую жизнь прозябавший в неизвестности и боровшийся с нуждою, — вдруг преобразился в героя дня, в кумира некоторых музыкальных кружков, в знаменитость. Этот неожиданный успех вскружил ему голову. Он уверовал в свою гениальность. Замечательна наивность, с которой он выхваляет себя в своих письмах, удивляется своему небывало оригинальному стилю, красоте своих мелодий. Между тем, оказалось, что Серов хотя и даровитый человек, — но не первостепенный талант. Его вторая опера, «Рогнеда», уже не есть прочувствованное и выстраданное произведение. В ней он, видимо, гоняется за эффектами, впадает иногда в пошлость и банальность (песнь дурака) и посредством грубых материальных эффектов старается угодить райку. Это тем более странно, что в качестве ярого вагнериста он печатно поносил Мейербера за его эффектоманию и вульгарность стиля. «Вражья сила» ещё слабее. Таким образом, в результате Серов представляет небывалое и очень интересное явление в историй музыки. Композитор, дебютирующий в 43 года оперой очень высокого достоинства, сразу посредством её достигающий высокого положения в сфере музыки, потом тотчас же стремительно клонящийся к упадку, — это очень любопытное явление. Если же взять его многочисленные критические статьи и проследить, до какой степени его теория не согласовалась с его практикой, т. е. до чего он писал музыку в духе диаметрально противоположном его критике, — то интерес ещё усугубляется. Я распространился о Серове потому, что по поводу прочитанных вчера писем его я сегодня целый день думаю о нем и вспоминаю его. Вспоминаю то высокомерие, с каким он ко мне относился, и как я желал тогда, чтобы он признал во мне способности. Вспоминаю, как этот талантливый, очень умный и универсально образованный человек имел слабость никого не признавать, кроме себя, как он завидовал успехам других, как он ненавидел всех, кто пользовался успехом и известностью в его искусстве, как он поддавался часто самым мелким эгоистическим побуждениям. С другой стороны, как хочется ему простить это ради всего, что он перестрадал до тех пор, пока успех не выручил его из нищеты, неизвестности, приниженного положения. И все это он переносил с мужеством и твёрдостью ради любви к искусству. Он мог бы по рождению, воспитанию и связям сделать блестящую карьеру на службе, но охота к музыке взяла верх. Как больно мне было читать в его письмах его жалобы на то, что в среде семейства он не только не встречал поддержку, одобрения, — но насмешки, недоверие, враждебность к его попыткам выйти из торной чиновничьей тропинки на тернистый путь русского, артиста. Господи! какая загадка человек! Есть над чем призадуматься. Ещё одна странность в судьбе Серова, он написал очень немного, т. е. всего три оперы, из них две посредственные, если не слабые, и одну очень хорошую. Эта единственная хорошая опера до сих пор не напечатана вследствие сумасшествия его издателя Стелловского. Я не знаю, как благодарить Вас, моя дорогая, за сборники стихотворений, присланные Вами. Особенно меня радует Толстой, которого я очень люблю, и, независимо от моего намерения воспользоваться некоторыми из его текстов для романсов, я буду рад перечитать многие из его больших вещей. В числе их я особенно интересуюсь «Дон-Жуаном», которого читал очень уже давно. Отмеченный, Вами отрывок из «Дон-Жуана» прелестен, и я, наверное, положу его на музыку. Вообще я был невыразимо рад прочесть все отмеченные Вами пьесы. Благодарю Вас. Я не ответил на один из Ваших вопросов в последнем письме. Вы спрашиваете насчёт музыкальных занятий Анатолия? Если не ошибаюсь, он уж больше не берет уроков у Дегтярева, — и хорошо делает. У него нет никаких способностей к музыке, и его скрипичная игра до крайности плоха. Но зато он не лишён вкуса, и голоса. У него очень симпатичный баритон, и поёт он довольно мило. На это у него музыкальности хватает, но скрипка такой инструмент, что нужно иметь положительные способности. Вообще замечательно, что я, прирождённый музыкант, кроме музыки ни на что негодный, родился в семействе, совершенно лишённом чутья к музыке. Оба мои младшие брата очень хорошо понимают музыку вследствие того, что они росли на моих руках и через меня познакомились и с музыкой и с музыкантами. Оба они любят музыку страстно. Модест, совершенно лишённый способности к ней, вместе с тем выработал в себе поразительно тонкое понимание. Он играет на фортепиано и готов играть целый день, — до того он любит музыку, — но играет всё-таки плохо, а петь вовсе не может. Остальные члены моего семейства не любят музыки. Говоря о немузыкальности моего семейства, не могу не умилиться при воспоминании о том, как мой отец отнёсся к моему бегству из министерства юстиции в консерваторию в Петербурге. Я счастливее Серова. Хотя отцу было больно, что я не исполнил тех надежд, которые он возлагал на мою служебную карьеру, хотя он не мог не огорчаться, видя, что я добровольно бедствую ради того, чтобы сделаться музыкантом, — но никогда ни единым словом он не дал мне почувствовать, что недоволен мной; он только с тёплым участием осведомлялся о моих намерениях и планах и одобрял меня всячески. Много, много я обязан ему. Каково бы мне было, если бы судьба дала мне в отцы тиранического самодура, какими она наделила многих музыкантов и в том числе Серова? Из Москвы до сих пор не имею никаких отзывов о симфонии, ни одного слова сочувствия и похвалы. Юргенсон пишет мне, что Рубинштейн будет играть мой концерт. Знаете ли Вы этот концерт? Если нет, то я очень, очень желал бы, чтоб Вы его слышали. Это одно из моих любимых детищ. Каким образом Рубинштейну вздумалось теперь играть этот концерт, который он прежде признавал неисполнимым? Не знаю, — но очень ему благодарен за это. Он его, наверное, отлично исполнит. До свиданья, милый, добрый друг! Безгранично любящий Вас, П. Чайковский

Clarens 19/7 March We continue to live in the midst of a genuine winter. It has been snowing all day again today. Nevertheless, I am not disheartened at all, and thanks to work and the pleasant company, time goes by without my noticing. I am very busy with the sonata and the concerto. For the first time in my life, I had to begin something new without finishing the previous one. Hitherto I have always adhered to the unwavering rule of never setting about a new work until the old one is finished. On this occasion it so happened that I could not resist the urge to make sketches for the concerto, and then I became carried away and set the sonata aside, although I am gradually returning to it. I have already read both volumes of "Old Russia" with the greatest of pleasure. Judging from the fact that they had been opened when I received them, I presume that you have read them. Is it not true, my friend, that Serov's letters are full of interest? And the more so for me, since I well remember the era that these letters relate to. It was at the very time when "Judith" was being staged that I became acquainted with Serov, and attended numerous rehearsals of this opera. It captivated me back then, and to me Serov seemed to me to be a genius. I subsequently became very disillusioned with him, not only as a person, but also as a composer. I never found him sympathetic as a person. His petty vanity, his self-adoration, expressed in the most naïve forms, seemed to me so deeply repulsive and incomprehensible in a man so gifted and so intelligent. And he was remarkably clever, despite all the pettiness of his vanity. He was, in any case, a most interesting figure. Until the age of 43 he had written nothing; he attempted to compose, became carried away, then lost heart and fell into abeyance. Finally, after 25 years of wavering, he took up "Judith" and astonished everyone. People expected his to be a tedious, talentless opera, with pretensions to a broad style: they thought that a fellow who had never declared himself as a composer until such a late age could not be endowed with talent — they were wrong. The 43-year-old newcomer presented the public and the Petersburg musical world with an opera that was lovely in every respect, and never gave the impression that this was its author's first work. I do not know, my friend, whether you are acquainted with "Judith"? This is an opera with much to commend it. It is written with an extraordinary warmth, and in places achieves the greatest heights and power. It was fairly successful with the public, and enormously popular in musical circles, particularly amongst the young. Serov, who had languished in obscurity and struggled with poverty his entire life, suddenly became the hero of the day, the idle of certain musical circles, a celebrity. This unexpected success turned his head. He became convinced of his own genius. The naivety with which he praised himself in his letters, marvelling at his unprecedentedly original style and the beauty of his melodies is remarkable. Meanwhile, it turned out that although Serov was a gifted fellow, his was not a talent of the first order. His second opera, "Rogneda", was no longer a heartfelt and painstakingly crafted work. In this, he appears to have been chasing after effects, occasionally lapsing into vulgarity and banality (the song of the fool) and attempted to appeal to the masses through crude material effects. This is all the stranger, given that, as an ardent Wagnerian, he publicly denounced Meyerbeer for his over-the-top effects and vulgar style. "The Power of Evil" is even weaker. Thus, Serov thereby represents an unprecedented and most interesting phenomenon in the history of music. A composer making his debut at 43 years old with an opera of the highest merit, who thereby immediately achieves the highest position in the field of music, and then immediately embarks on a rapid decline, is a most curious phenomenon. If we take his numerous critical articles and trace the extent to which his theory did not accord with his practice, i.e. the extent to which he wrote music in a spirit diametrically opposed to his criticism, then this is even more striking. I have gone on about Serov because, after reading his letters yesterday, I have been remembering and thinking about him all day. I recall the arrogance with which he treated me, and how I longed for him to recognise my abilities. I remember how this talented, very intelligent and universally educated man had the weakness of not acknowledging anyone but himself, how he was envious of the success of others, how he loathed everyone who enjoyed success and fame in his art, how often he succumbed to the most petty egotistical impulses. On the other hand, how I want to pardon him for all his suffering before success rescued him from poverty, obscurity and humiliation. And he endured it all with courage and fortitude for the sake of his love of art. Given the circumstances of his birth, upbringing and connections, he could have had brilliant career in the service, but his passion for music prevailed. How painful it was for me to read in his letters his complaining that in his family environment he not only did not meet with support and approval, but rather with ridicule, mistrust and hostility towards his attempts to leave the beaten path of bureaucracy, and to take the thorny path of a Russian artist. Lord, what an enigma of a man! So much to ponder. Another oddity is that Serov was fated to write very little, i.e. three operas in all, two of which were mediocre, if not weak, and one very good. This sole good opera has not yet been printed, due to the madness of its publisher Stellovsky. I do not know how to thank you, my dear, for the collections of verses you sent me. I am particularly pleased with the Tolstoy, whom I love very much, and, notwithstanding my intention to use some of his texts for romances, I shall be glad to re-read a number of his great works. Amongst these I am particularly interested in is "Don Juan", which I read long ago. The extract from "Don Juan" that you mentioned is delightful, and I daresay I shall set it to music. Generally, I was inexpressibly glad to read all the pieces you mentioned. Thank you. I did not reply to one of your questions in your last letter. Were you enquiring about Anatoly's music lessons? If I am not mistaken, he no longer takes lessons from Degtyarev — and he is better off for it. He has no musical abilities whatsoever, and his violin playing is utterly poor. But he is not without taste, and has a voice. He is a most sympathetic baritone, and sings quite sweetly. He is sufficiently musical in that respect, but the violin is an instrument that requires a positive aptitude. It is generally remarkable that I, a born musician, good for nothing but music, was born into a family utterly devoid of musical intuition. Both my younger brothers have a very good understanding of music, due to the fact that they were raised beside me and became acquainted with music and musicians through me. They both passionately love music. Modest, being completely devoid of any such abilities, has nevertheless developed a remarkably nuanced understanding. He plays the piano, and is prepared to play all day long, he loves music so much, but still, he plays poorly and cannot sing at all. The rest of my family have no fondness for music. Speaking about the lack of musicality in my family, i cannot help be moved when I recall how my father reacted to my fleeing the Ministry of Justice for the Conservatory in Petersburg. I am more fortunate than Serov. Although it pained my father that I did not fulfil the hopes he had for my career in service, even though he could not help but be upset, seeing that I was voluntarily living in poverty for the sake of becoming a musician — yet he never gave me a single word to feel that he was dissatisfied with me; he merely enquired with warm concern about my plans and intentions, and approved of me in every way. I owe him so, so much. What would have become of me if fate had given me a tyrant of a father, as it has blessed so many musicians, including [{Serov]]? I have yet to hear anything from Moscow about the symphony — not a single word of sympathy or praise. Jurgenson writes to me that Rubinstein will be playing my concerto. Do you know this concerto? If not, then I should very, very much like you to hear it. This is one of my favourite offspring. How has Rubinstein taken it into head to play this concerto now, when he previously considered it impossible to perform? I do not know, but I am very grateful to him for it. I daresay he will perform it splendidly. Until we meet, my good, dear friend! Your endlessly loving, P. Tchaikovsky