Letter 1408

Date	16/28 January–17/29 January 1880
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Rome
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 625)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 366–368 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 2 (1935), p. 299–302 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том IX (1965), p. 29–31

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Рим 28/16 яив[аря] 1880 Милый и дорогой друг! Благодарю Вас за сообщение мне депеши Colonn'a. Вы увидите из моего письма, что она есть дословное повторение той, которую он послал мне. Мне не нужно Вам говорить, до какой степени меня радует, что симфония понравилась. Мне было бы так неприятно, если б Ваши заботы о парижском её исполнении увенчались неуспехом! Впрочем не нужно вполне доверяться словам Colonn'a. Мне кажется, что по свойственной ему деликатности он несколько преувеличил успех, т. е. написал об нем не совсем так, как было, а так, как ему хотелось, чтобы было. Но и то хорошо, если симфония имела некоторый успех. Для французов и это очень много. Я думаю, что из письма, которое я теперь жду от Colonn'a, мы увидим настоящую степень успеха. Вы спросите, друг мой, почему я пессимистически отношусь к известию о большом успехе? Потому, что я решительно не могу себе представить, чтобы масса французской публики, которая и к своим композиторам (напр[имер] Сен-Сансу) недоброжелательна, как ко всему новому, — могла остаться довольной моей симфонией. Мне кажется, что первая часть должна была их привести в некоторый ужас; Andante могло быть принято без знаков неодобрения, финал должен был показаться пошлым и плоским (такое впечатление на них всегда производят сочинения, основанные на русской песне, напр[имер], «Камаринская»), и только скерцо, благодаря эффектному звуку оркестра, могло действительно понравиться. Но в чём я нисколько не сомневаюсь, так это в том, что симфония моя должна была заронить в избранные души искру симпатии к моей музыке. Этого мне только и нужно. Я не могу и не умею нравиться массам. Я замечал, что те из моих сочинений, которые я писал с наибольшей любовью и старанием, обречены сначала на неуспех или на полууспех и только понемножку, от избранных душ они переходят в понимание масс. Вы пишете мне о Микель-Анджело, Рафаэле и других своё мнение и подозреваете, что в некоторых своих частях оно покажется мне странным и возбудит неудовольствие. Милый друг! Мне нужно только одно-чтобы Вы всегда и обо всем высказывали мне свои мысли, нисколько не стесняясь тем, что они могут быть не по вкусу. Во-первых, я вовсе не авторитет в деле пластических искусств, напротив, я довольно туп на усвоение красот живописи и скульптуры, а во-вторых, мне, напротив, всегда удивительно приятно читать в Ваших отзывах об искусстве Ваше действительное мнение. Вы один из немногих людей, имеющих смелость высказывать во всей своей искренности именно то, что Вы думаете, а не то, что принято думать. Vous avez le courage de vos opinions, и вот почему я никогда не оскорблюсь ни тем, что Вы неодобрительно отзовётесь о Моцарте, ни тем, что Рафаэль, которого я так люблю. Вам вовсе не нравится. Невозможно, чтобы два человека, как бы ни были родственны их натуры, смотрели на все явления из мира искусств одними глазами. Есть тысяча других точек, на которых наши с Вами симпатии и антипатии соприкасаются так близко! Что за грандиозное произведение Микель-Анджеловский «Моисей»! Я уже несколько раз подолгу засматривался на эту статую и каждый раз проникаюсь все большим и большим благоговением к ней. Это, в самом деле, задумано и исполнено гением первого разряда. Говорят, что в ней есть кое-какие неправильности! Это мне напоминает старика Фетиса, который отыскивал у Бетховена неправильности и с торжеством объявляет, что он нашёл в Героической симфонии обращение аккорда, которое le bon goût не дозволяет. А не правда ли, что Бетховен и Микель-Анджело очень родственные натуры? Здоровье моё теперь хорошо. Я начал делать эскизы итальянской фантазии на народные темы. Хочу написать что-нибудь вроде испанских фантазий Глинки. 27/17 я[нваря] 1880 Испытал сейчас величайшее удовольствие. Был в вилле Ludovisi. Не знаю ничего прелестнее этой виллы. В ней (если помните) есть замечательный павильон с статуями, из коих многие очень замечательны; кроме того казино с знаменитыми плафонами Гвидо («Аврора», и «La Rеnоmméе»), с чудным видом на Рим и все окрестности, но, главное, при этой вилле есть сад — удивительно роскошный, обширный, живописный и пустынный. В виллу пускают раз в неделю, и англичане толпятся в тех местах, на которые указывает Бедеккер, т. е. в казино и в павильоне, в саду же никого нет, и я совершенно одиноко провёл 2 часа среди тенистых аллей сада. Ввиду всех испытанных мною в последнее время треволнений, я ни в чём так не нуждался, как в воспринятой наслаждений, доставляемых природой. Эта прогулка имела на меня в высшей степени благодетельное влияние. Не попалась ли Вам на глаза некрологическая заметка о моем отце, помещённая в «Голосе»? Она мне понравилась тем, что в ней упомянута характеристическая черта его, т. е. доброта души его, которую без преувеличения можно назвать ангельской. Будьте здоровы, дорогой и милый друг мой. Ваш П. Чайковский 29/17 января 1880 г[ода] Получил сейчас дорогое письмо Ваше от 11-го, и мне хочется прибавить к моему письму следующее. Вы пишете мне про устройство занятий Влад[ислава] Альберт[овича]. Я очень рад, что дело это приведено в порядок. Что касается Губерта, то мне бы хотелось, мой милый друг, чтобы Вы изменили свой взгляд на него. Я его знаю ещё с Петерб[ургской] консерватории, где мы вместе учились, и могу Вам сказать с полным убеждением, что он очень добры и, умны и, знающий и честный человек. Его недостаток: бесхарактерность и отсутствие всякой энергии. Как преподаватель, он немножко педант, немножко скучен, — но в высшей степени добросовестен, и поверьте, что он может быть в высшей степени полезен Влад[иславу] Альб[ертовичу], если только последний сумеет сквозь многословную и подчас убийственно скучную речь Губерта оценить его действительные достоинства. Губерт очень выигрывает от ближайшего знакомства. Для меня очень понятно, почему он сначала так неохотно отнёсся к предложению Пахульского давать ему уроки. Когда, как у Губерта, имеется более 30 часов теоретических занятий в консерватории, — то поневоле на человека, пришедшего просить уроков, смотришь как на недруга и прежде всего хочешь от него отделаться. Потом ему стало совестно отказывать в своей помощи человеку, стремящемуся серьёзно учиться, и он смягчился. А после ему Н[иколай] Гр[игорьевич], вероятно, посоветовал давать В[ладиславу] А[льбертовичу] два урока в неделю, не стесняясь требовать 5-рублёвой платы, так как он живёт в Вашем доме и пользуется Вашим покровительством. Я уверен, что это так было. Мне бы хотелось, чтобы Пахульский имел доверие к Губерту; без доверия к учителю не может быть успеха. Между тем Губерт и как учитель и как человек достоин всякого уважения. Я всегда очень уважал его знания и нередко советовался с ним по поводу моих сочинений. До свиданья, мой дорогой друг. Ваш П. Чайковский

Rome 28/16 January 1880 Dear and good friend! Thank you for sending me Colonne's dispatch. You will see from my letter that is a verbatim repetition of the one he sent to me. I need not say how overjoyed I am that you liked the symphony. I should be so upset if your attempts to arrange a performance in Paris were unsuccessful! However, Colonne's words may not be entirely reliable. It seems to me that, with his characteristic delicacy, he exaggerated the success somewhat, i.e. he did not write about exactly what happened, but rather as he wanted it to happen. But it is still a good thing if the symphony had some success. In France, that is a lot. I think that the letter which I am now expecting from Colonne will show us the true extent of its success. You ask, my friend, why I am pessimistic regarding news of a great success? Because I absolutely cannot imagine that masses of the French public, who wish ill upon even their own composers (for example, Saint-Saëns), as well as anything new, could leave contented with my symphony. It seems to me that the first movement must have left them somewhat aghast; the Andante might have been accepted without signs of disapproval, the finale was bound to seem vulgar and flat (such is the impression that compositions based upon Russian songs, "Kamarinskaya", for example, always has on them), and only the scherzo, thanks to the effective sound of the orchestra, could really be appreciated. But I have no doubt at all that my symphony was designed to spark sympathy for my music in select souls. This is all I need. I cannot and do not know how to please the masses. I have observed that those of my works which I wrote with the utmost love and diligence are initially doomed to failure or partial success, and it is only gradually, via those select souls, that they pass into the understanding of the masses. You write to me your opinions of Michaelangelo, Raphael and others, and suspect that some parts of these will seem strange to me and arouse displeasure. Dear friend! I need only one thing — for you to always express your thoughts to me about everything, without the slightest hesitation that they may not be to my taste. Firstly, I am by no means an authority on the plastic arts; on the contrary, I am rather obtuse in grasping the beauty of painting and sculpture, and secondly, on the contrary, it is always surprisingly pleasant for me to read your true opinion in your reviews of art. You are one of the few people who have the courage to express their thoughts in all sincerity, and not what is considered to be accepted wisdom. Vous avez le courage de vos opinions, and that is why I shall never be offended wither by your disapproving observations about Mozart, or by the fact that you do not care for at all for Raphael, whom I love so much. It is impossible for two people, no matter how closely related their natures, to view all phenomena in the world of art through the same eyes. There are a thousand other points where our likes and dislikes intersect so closely! What a monumental work Michaelangelo's "Moses" is! I have already spent ages gazing at this statue on several occasions, and each time I am filled with greater and greater reverence for it. This truly is genius of conception and execution of the first order. They say that it has some flaws! This reminds me of old Fétis, who found fault with Beethoven, and triumphantly announced that he had found a chord inversion in the Eroica Symphony that le bon goût does not allow. Is it not true that Beethoven and Michaelangelo are the most kindred of spirits? My health is now good. I have started to make sketches for an Italian fantasia on folk themes. I want to write something like Glinka's Spanish fantasies. 27/17 January 1880 I have just experienced the utmost pleasure. I went to the Villa Ludovisi. I know of nothing more delightful than this villa. It has (if you recall) a remarkable pavilion with statues, many of which are very imposing; besides this there is the casino with the famous ceiling paintings by Guido ("Aurora" and "La Renommée") — with a wonderful view of Rome and all its surroundings, but, most importantly, this villa has a garden — astonishingly luxurious, vast, picturesque and deserted. The villa is open once a week, and the English crowd into the places mentioned by Baedeker, i.e. the casino and the pavilion, but there was no one in the garden, and I spent 2 hours utterly alone amongst the garden's shady avenues. In view of my recent tribulations, I needed nothing more than to soak up the pleasures of nature. This walk had a highly beneficial effect on me. Did you come across the obituary notice for my father published in "The Voice". I liked it because it mentioned his most characteristic feature, i.e. his kindness of the soul, which without exaggeration can be called angelic. Keep well, my good and dear friend. Yours P. Tchaikovsky 29/17 January 1880 I have just received your letter of the 11th, and I would like to add the following to my letter. You write to me regarding the arrangements for Vladislav Albertovich's studies. I am very glad that this matter has been resolved. As regards Hubert, my dear friend, I should like you to change your view of him. I have known him since the Petersburg Conservatory, where we studied together, and I can tell you with total conviction that he is the most kind, intelligent, knowledgeable and honest person. His shortcomings are lack of character and an absence of any vitality. As a tutor, he is something of a pedant, rather dry — but he is conscientious to the utmost, and believe me, he can be extremely useful to Vladislav Albertovich, if only the latter can, despite Hubert's verbose and occasionally deadly boring lectures, appreciate his true merits. Hubert will benefit greatly from this close acquaintance. I understand very well why he was initially so reluctant to accept Pachulski's suggestion of lessons. When, like Hubert, you have more than 30 hours of theoretical lessons at the Conservatory, you cannot help but regard a person who asks you to come for lessons as an adversary, and to initially be inclined to dismiss him. Then he felt ashamed to refuse his help to a man who was striving to study seriously, and he relented. And after that, Nikolay Grigoryevich probably advised him to give Vladislav Albertovich two lessons a week, not hesitating to demand a 5-ruble fee, since he lives in your house and enjoys your patronage. I am sure that this was so. I should like Pachulski to have faith in Hubert; without faith in a teacher there can be no success. Meanwhile, Hubert, both as a teacher and s a person, is worthy of every respect. I always had great respect for his knowledge and often consulted him regarding my works. Until we meet, my dear friend. Yours P. Tchaikovsky