Letter 1585

Date	9/21 September–12/24 September 1880
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Kamenka
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 673)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 2 (1901), p. 421–423 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 2 (1935), p. 408–411 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том IX (1965), p. 262–264

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Каменка 9-го сент[ября]. Вторник Как непрочны всегда бывают все мои предположения посвятить продолжительное время отдыху! Едва я начал проводить ряд совершенно праздных дней, как почувствовал какое-то неопределённое состояние тоски и даже нездоровья, т. е. перестал хорошо спать, ощущал утомление и слабость. Сегодня я не выдержал и немножко позанялся проектированием будущей симфонии; — и что ж? тотчас же я очутился и здоровым, и бодрым, и покойным. Оказывается, что, за исключением путешествия, я не в состоянии и 2-х дней прожить без дела. Конечно, это имеет и свою хорошую и дурную сторону. Я ужасно боюсь сделаться таким писакой, как, напр[имер], Антон Рубинштейн, который считает как бы обязанностью потчевать публику ежедневно новыми творениями. В результате оказалось, что свой огромный творческий талант он разменял на мелкую монету и что большинство его последних произведений суть медные пятаки, а не то чистое золото, которое он мог бы производить, если б писал умереннее. В последние дни я все придумывал какую-нибудь работу, которая бы отвлекла меня на время совсем от музыки и вместе с тем серьёзно бы интересовала меня. Увы! не мог остановиться ни на чём. В русской литературе вовсе нет руководства к истории музыки, и было бы очень хорошо, если б я занялся составлением такой книги; я и подумываю иногда об этом. Но ведь тогда года на 2 нужно вовсе отказаться от сочинения, — а это уж слишком. Заняться переводом? — это недостаточно интересная работа. Написать монографию о каком-нибудь художнике? Но об великих западных музыкантах было уже так много писано, а об Глинке, Даргомыжском, Серове писать с увлечением не могу, ибо я столь же ценю их произведения, сколь мало ценю их личности. Я Вам писал о Глинке. Даргомыжский был ещё менее развитая и интересная личность, чем он. Что касается Серова, то он был необычайно умный и энциклопедически образованный человек, — но зато я, знавши его лично, никогда не любил его как нравственную личность. Он не был добр, насколько я понимал его, — и этого достаточно, чтобы мне не хотелось посвятить ему мои досуги. Зато с каким наслаждением я бы мог заняться монографией о Моцарте, — но после Отто Яна, посвятившего всю свою долголетнюю жизнь биографии и характеристике Моцарта, об нем писать нечего. Таким образом, не оказывается никакого способа занять своё время и удовлетворить внутреннюю потребность к работе, — кроме сочинения. И вот я уж проектирую симфонию или струнный квинтет: ещё не знаю, на чём остановлюсь. 12 сентября Я получил сейчас известие, что опера моя пойдёт в Петербурге в январе. Заключаю из этого, что ноябрь и декабрь мне-очень удобно будет провести за границей, и скажу Вам прямо, милый друг, что мне этого очень хочется, даже несмотря на то, что я буду, по всей вероятности, лишён Алёшиных услуг и привычного его сообщества. Я люблю жить в Каменке, но знаю, что, как только наступит непогода, меня потянет куда-нибудь вдаль. Да и вообще засиживаться здесь мне не хочется. Ну, словом, если известие об опере подтвердится, — в конце октября желал бы уехать за границу, и если Вы будете во Флоренции, то именно туда. Дождь льёт целый день безостановочно. Невесело. 12-го сентября Решаюсь обратиться к Вам, дорогой друг, с нижеследующей просьбой. Здесь, в Каменке, у одного из служащих в конторе оказался сын, мальчик лет пятнадцати, с замечательным дарованием к живописи. Я решил, что было бы жестоко не дать ему средств учиться, и поэтому отправил в Москву и поручил Анатолию поместить его в Училище живописи и ваяния. Все это уже устроено, но, признаться сказать, содержание мальчика оказалось гораздо дороже, чем я думал. И вот мне пришло в голову просить Вас о следующем. Не найдётся ли в Вашем доме какой-нибудь уголок, где бы мальчик этот мог жить, но, разумеется, так, чтобы за ним мог быть какой-нибудь присмотр. Нет ли какой-нибудь маленькой комнатки с кроватью, комодом и стулом, где бы он мог спать и заниматься, но так, чтобы, напр[имер], Ив[ан] Васильев хотя немножко следил бы за ним и руководил бы его? Мальчик нравственности самой безупречной, прилежен, добр, послушен, чистоплотен, ну, словом, действительно хороший мальчик, и я могу ручаться, что никогда никто на него не пожалуется. Что касается его прокормления, то это мне очень легко и удобно устроить. Тpутовский (директор училища) нашёл в нем большие способности, и в самом деле они кидаются в глаза. Я почти не сомневаюсь, что при его пламенном рвении к учению из него выйдет толк. Ради Бога, простите за смелость. Вас оттого совестно просить, что Вы не умеете отказывать и мне очень хорошо известно, сколько тысяч подобных просьб к Вам постоянно обращается. И всё-таки решаюсь беспокоить Вас. Я также открыл здесь музыкальный талант в дочке здешнего священника и очень удачно поместил её в консерваторию. Её бесплатно приняли в приют, устроенный некоей M[ada]me Бернард для бедных учениц консерватории. Ещё сообщу Вам по этому поводу, что, по слухам, в Смеле, у директора сахарного завода Шестоперова, есть 8-ми летний сын, который обнаруживает положительно гениальный талант к музыке. Это в полном смысле ein Wunderkind. Он великолепно импровизирует, играет с листа все, что угодно, и обнаруживает непостижимое для его лет понимание музыки. Его учитель (живущий в здешних странах, некий Блуменфельд, очень хороший музыкант) просил меня повидать этого мальчика, и я на днях отправляюсь для этой цели в Смелу. О результате посещения сообщу Вам. Будьте здоровы, милый, добрый, благодетельный друг! Всем Вашим сердечные приветствия. Безгранично преданный, П. Чайковский

Kamenka 9th September. Tuesday My plans to devote a long time to rest are always so precarious! Barely had I begun to spend a series of completely idle days, than I felt some vague sense of melancholy and even illness, i.e. I stopped sleeping well, and was feeling tired and weak. Today I could not resist and busied myself a little with planning a future symphony — and what happened? I immediately found myself healthy, cheerful and contented. It turns out that, except for travelling, I cannot spend more than a couple of days without having anything to do. Of course, this has its good and bad aspects. I am terribly afraid of becoming a scribbler, such as, for example, Anton Rubinstein, who considers it his duty to regale the public with new creations every day. Whereupon it transpired that he had exchanged his enormous creative talent for small change, and that the majority of his latest works were copper coins, and not the pure gold that he might have produced, had he written in moderation. In recent days I have been considering some sort of work that would distract me from music altogether for a while, but at the same time would seriously interest me. Alas, I could not settle on anything! There is no guide to the history of music in Russian literature at all, and it would be a very good thing if I were to take up the compilation of such a book; I occasionally ponder this. But then I would have to refrain from composition entirely for a couple of years, and that is too much. To occupy myself with translation? Such work is not sufficiently interesting. To write a monograph about some artist or other? But so much has already been written about the great Western musicians, and I cannot write with enthusiasm about Glinka, Dargomyzhsky or Serov, because I value their works as little as I value their personalities. I have written to you about Glinka. Dargomyzhsky was an even less developed and interesting personality than he was. As for Serov, he was an exceptionally intelligent and encyclopaedically educated person — but knowing him personally, I never cared for his morality. He was not a good person, insofar as I understood him — and this is sufficient to make me not want to devote my free time to him. But with what pleasure I could undertake a monograph on Mozart — yet after Otto Jahn, who devoted the whole of his long life to the biography and characterisation of Mozart, there is nothing left to write about him. Therefore, it turns out that I am incapable of occupying my time and satisfying my inner need to work, besides composition. And now I am already envisaging a symphony or a string quintet; I do not yet know what I shall settle upon. 12 September I have just received news that my opera will be on in Petersburg in January. From this I conclude that it will be most convenient for me to spend November and December abroad, and I shall tell you frankly, dear friend, that I am very keen to do so, notwithstanding the fact that I shall, in all likelihood, be deprived of Alyosha's services and his usual company. I love living at Kamenka, but I know that as soon as the bad weather sets in, I shall be drawn to somewhere far away. And generally I do not want to linger here. Well, in short, if the news about the opera is confirmed, I should like to go abroad at the end of October, and if you are in Florence, then I shall go there. It has been raining here endlessly all day. This is dreary. 12th September I venture to ask you, dear friend, for the following request. Here in Kamenka, one of the servants has a son, a boy aged fifteen, with a remarkable talent for painting. I decided that it would be cruel not to provide him with the means to study, and therefore sent him to Moscow and instructed Anatoly to place him in the School of Painting and Sculpture. This was all duly arranged, but, speaking frankly, the boy's upkeep has turned out to be more expensive than I thought. And so it occurred to me to ask you the following. Could you not find some corner of your house in which this boy could live, but of course, in such a way that he could be supervised somehow? Is there not some small room with a bed, a chest of drawers and a chair, where he could sleep and study, but so that, for example, Ivan Vasilyev might at least watch over and guide him a little? The boy is of the most impeccable moral character, diligent, kind, obedient, clean — well, in short, a truly good boy, and I can guarantee that no one will ever complain about him. As for his meals, then it is very easy and convenient for me to arrange these. Trutovsky (the director of the school) considers he has great potential, and this fact itself is remarkable. I have little doubt that with his ardent flair for learning, he will excel. For God's sake forgive my boldness. I am embarrassed to ask you, because you are unable to refuse, and I know very well how many thousands of similar requests are constantly addressed to you. And yet I have the audacity to bother you all the same. I have also discovered musical talent in the daughter of the local priest, and have very successfully found her a place in the Conservatory. She was accepted free of charge into a shelter established by a certain Madame Bernard for poor Conservatory students. In this regard, I must also inform you that, rumour has it that Shestoperov, the director of the sugar factor in Smela, has an 8-year-old son who displays a positively genius talent for music. He is ein Wunderkind in the full sense. He improvises magnificently, plays anything by sight, and displays an understanding of music that is incomprehensible for his age. His tutor (a certain Blumenfeld, a very good musician who lives in these parts) asked me to see this boy, and I am going to Smela in a few days for this reason. I shall inform you about the results of the visit. Keep well, my dear, kind and benevolent friend! My most cordial greetings to you all. Endlessly devoted, P. Tchaikovsky