Letter 2689

Date	20 April/2 May 1885
Addressed to	Nadezhda von Meck
Where written	Maydanovo
Language	Russian
Autograph Location	Klin (Russia): Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Reserve (a3, No. 933)
Publication	Жизнь Петра Ильича Чайковского, том 3 (1902), p. 42 (abridged) П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, том 3 (1936), p. 354–355 П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений, том XIII (1971), p. 68–70

Text and Translation

Russian text (original)

English translation By Brett Langston

Майданово 20 апр[еля] 1885 Милый, дорогой друг! Рад был очень получить письмо Ваше, но грустно узнать, что Вы неспокойны и что на душе тяжело у Вас. Догадываюсь о некоторых причинах Вашей грусти и, вместе, благодарен Вам за то, что Вы не входите в подробности о них. Мне в самом деле убийственно тяжело было бы читать их... Будучи бессилен и не властен помочь и поправить дело, я, конечно, предпочитаю не видеть и не знать. Много, много мог бы и я Вам сказать про горькие, разочарования мои, про отчаяние, которое овладевает мной, когда думаю о некоторых близких, но и мне не хочется смущать и расстраивать Вас. Боже мой! Боже мой! Мог ли я ожидать всего, что теперь происходит!.. Вы удивляетесь, дорогая моя, что я хочу избрать Клин своим местопребыванием. Но дело в том, что Клин, в сущности, есть та же деревня, и домик, на который я имею виды, стоит совершенно в стороне, так что, когда мне угодно, я могу выйти в лес и поле, миновав город. Близость же лавок, аптеки, почты, телеграфа и станции есть большое удобство для человека, который лошадей не имеет. Дело в том, что мне, как я писал Вам, необходимо иметь, наконец, pied-à-terre. В Каменке я уже иначе не буду бывать, как гостем, а что касается приобретения собственной усадьбы, то благоразумие требует, чтобы я отложил это дело. А в своём клинском домике и садике я буду полновластным хозяином, как бы собственником. Приехал брат Анатолий, и я должен отложить письмо до завтра. 20 апреля Оперу Серовой я знаю; она недавно принесла мне в дар экземпляр её. Опера эта престранное явление в мире искусства. Никак нельзя сказать, чтобы г[оспо]жа Серова была вовсе лишена таланта. Я внимательно проиграл оперу, и на каждом шагу встречал хорошо задуманные сцены и отдельные подробности, но или отсутствие знания, или коренной порок музыкальной натуры автора делают то, что она решительно не умеет не только развить вполне мысль, но хотя бы сколько нибудь сносно изложить её. Никогда ещё я не видал в печати более неуклюжих, безобразных гармоний, такого отсутствия связности, законченности, такого неизящного и неумелого письма. В беседе со мной она высказала недавно, что приписывает свои недостатки влиянию мужа, который из личной неприязни к Антону Рубинштейну, основавшему консерваторию, доказывал, что консерватории и вообще всякое учение не только излишни, но вредны и губительны. Г[оспо]жа Серова уверовала в эту ложь и ничему никогда не училась; она даже грамоты музыкальной не знает. И вот теперь она обратилась ко мне, прося давать ей уроки гармонии, контрапункта, инструментовки, и т. д. Я решительно уклонился от этой чести и рекомендовал ей г. Аренского, с коим она собирается заниматься, начиная с будущей осени. Но, увы, ей уже за 40 лет, и трудно ожидать, чтобы она исправилась. Относительно Пахульского будьте покойны, милый друг. Не знаю хорошенько, каково его положение в консерватории и как на него там смотрят, но только в обиду я его не дам ни в каком случае. Игра его мне очень понравилась; надеюсь, что и в остальном он окажется хорош. Ник[олай] Григ[орьевич] Руб[инштейн] похоронен в Даниловском монастыре, за Москвой рекой. Едут туда по Пятницкой всё прямо до какой-то площади, откуда влево виден монастырь. Это не особенно далеко. Что касается самой могилы, то она у самого собора, на очень видном месте. Какова погода! Мне жаль Вас, дорогой друг, жаль, что Вы так страдаете от русской непогоды. Но знаете ли, что 2 года тому назад на 2-ой день пасхи, 18/30 апреля была совершенно такая же погода; я усматриваю это из дневника и утешаюсь мыслью, что не в одной России бывает столь поздняя весна. Будьте здоровы, дорогая моя! Дай Бог Вам всякого благополучия! Ваш до гроба, П. Чайковский

Maydanovo 20 April 1885 Dear, good friend! I was very glad to receive your letter, but sad to learn that you are not at peace and have a heavy soul. I can surmise some of the reasons for your sadness, and, at the same time, I am grateful that you do not go into detail about them. It really would be deadly difficult for me to read them... Being powerless, and with no authority to assist and set matters right, of course I prefer to neither see nor know. There are many, many things I could tell you about my bitter disappointments, about the despair that overcomes me when I think of some of those close to me, but I do not want to confuse and distress you. My God! My God! Could I have expected everything that has now come to pass...? You are surprised, my dear, that I want to choose Klin as my place of residence. But the fact is that Klin is, in essence, still in the country, and the house on which I have set my sights is situated on the far side, so that whenever I see fit I can go out into the woods and fields, away from the town. The proximity of shops, a pharmacy, post and telegraph offices, and a railway station is a great convenience for a person who lacks horses. The fact is that, as I wrote to you, I ultimately must have a pied-à-terre. I can only ever visit Kamenka as a guest, and as for acquiring my own estate, then prudence demands that I postpone this. But in my little house and garden at Klin, I shall be the absolute master, as if I were the owner. Brother Anatoly has arrived, and I must put off this letter until tomorrow. 20 April I know Serova's opera; she recently gave me a copy of it as a gift. This opera is a most peculiar phenomenon in the world of art. It cannot be said that Mrs Serova was completely devoid of talent. I played the opera through carefully, and at every step I encountered well-conceived scenes and individual details, but either a lack of knowledge or a fundamental flaw in the author's musical nature makes it such that she is decidedly incapable not only of fully developing an idea, but even of developing it in any tolerable manner. Never before I have seen in print such clumsy, ugly harmonies, such a lack of coherence, such incompleteness, such inelegant and ungainly writing. In a recent conversation, she told me that she attributes her shortcomings to the influence of her husband, who, out of personal hostility towards Anton Rubinstein, the founder of the conservatory, argued that conservatories and all teaching in general are not merely superfluous, but harmful and destructive. Mrs Serova believed this falsehood, and never studied anything; she does not even know how to read music. And now she has turned to me, asking that I give her lessons in harmony, counterpoint, instrumentation, etc. I firmly declined this honour, and recommended Mr Arensky, with whom she intends to study next autumn. But, alas, she is already in her forties, and it is difficult to expect her to improve. Regarding Pachulski, rest assured, dear friend. I do not know exactly what his position is at the conservatory, or how he is regarded there, but I shall not let anyone insult him under any circumstances. I was very pleased with his playing; I hope that he will be just as good in everything else. Nikolay Rubinstein is buried at the Danilov Monastery, across the Moscow River. It can be reached via Pyatnitskata up to some square or other, from which the monastery is visible to the left. It is not particularly far. As for the grave itself, then it is immediately adjacent to the cathedral, in a most prominent place. What weather! I feel so sorry for you, my dear friend, that you have to endure so much from the bad Russian weather. But do you know that 2 years ago, on the second day of Easter, 8/30 April, the weather was exactly the same? I see this from my diary, and am consoled by the thought that Russia is not alone in experiencing such a late spring. Keep well, my dear! May God grant you every good fortune! Yours unto the grave, P. Tchaikovsky